Заслужив репутацию заповедника социализма, Беларусь переживает ситуацию, напоминающую брежневскую эпоху застоя в СССР. Когда стабильность режима была стабильностью стагнации, постепенного упадка и загнивания. Как и БССР в конце 1980-х, Республика Беларусь начала 21 века остается культурной и политической периферией Московской метрополии. Реальный, не номинальный государственный суверенитет Беларуси слишком слабо обеспечен экономически. Как и в политическом, и, увы, в культурном отношении.

Агрессивный национализм, беда Балкан, здесь не расцвел, зато из постсоветских государств, географически принадлежащих Европе, Беларусь – самое советское.

И все же, учитывая, что белорусы как нация не имели собственного полноценного государства, (отсылки к Великому княжеству Литовскому, когда речь идет о белорусской нации, неправомерны), период после 1990 года нельзя с полной уверенностью назвать потерянным временем.

Зримые достижения Беларуси на пути в либеральную цивилизацию пока весьма скромны. Но годы, прошедшие после внезапного провозглашения независимости, ушли на преодоление того культурного разрыва, что отделил Беларусь от ее постсоветских соседей. Этот процесс далек от завершения, однако, методом проб и ошибок, зачастую от противного, белорусское общество постепенно приобщается к системе ценностей либерального общества.

Анализу культурной ситуации в постсоветской Беларуси, причинам запаздывания белорусской социокультурной модернизации и тенденциям, позволяющим когда-нибудь ее преодолеть, посвящена эта статья.

РОССИЯ – ИНИЦИАТОР ПЕРЕМЕН

Начать, пожалуй, стоит с периода второй половины 1980-х, когда в СССР нарастали центростремительные тенденции, а в Беларуси зарождалось национально-демократическое движение.

Поскольку тогда Беларусь была самой советизированной и самой русифицированной, этакой образцовой республикой СССР, а ныне по-прежнему так и пребывает под мощным информационным воздействием России, никуда не уйти от анализа культурных взаимоотношений белорусской провинции с Российской метрополией, – с Москвой.

Роль России в социокультурной динамике Беларуси конца 80-х – начала 90-х 20 века велика, но далеко не однозначна. Выступая на предшествующих исторических этапах в роли колонизатора, Россия периода горбачевской перестройки, в лице своих демократических элит, выступила инициатором развития национально-демократического движения в республиках СССР.

В официальной культурной политике периода распада СССР доминирующая роль России в отношении Беларуси очевидна. Но и в области контркультуры и диссидентского движения второй половины 1980-х следует также признать лидирующее положение России. В это время контркультура СССР, в первую очередь ее политический авангард, русский рок (хотя, корректнее было бы сказать «советский», так как в этом движении играли роль представители всех республик СССР), занимает легальное, а на рубеже с 90-ми – достаточно значимое положение в культурной жизни республик Советского Союза.

Русский рок – результат усвоения и переработки диссидентствующими советскими группами периода 70-х – 80-х, в значительной мере состоящими из людей до 30-и (т.н. «поколение дворников и сторожей») продуктов западной культуры, в первую очередь связанных с рок-культурой.

Беларусь в этом культурном процессе конца 80-х выступала ведомой. Именно Россия с ее мощными информационными ресурсами, всесоюзными электронными СМИ и всесоюзными периодическими изданиями стала основным поставщиком образцов контр-культуры в Беларусь. 

В силу глубокой русификации системы образования, поглощения информационного пространства БССР информационным пространством СССР, где доминировали русскоязычные, российские издания и передачи, для экспансии культурных образцов из России в Беларусь не было существенных барьеров. Более серьезные проблемы проникновению российско-советской контркультуры могли исходить от официальных структур самой БССР.

На этапе легализации советской контркультуры Россия по отношению к Беларуси играла роль культурного донора, поставлявшего новые тексты, новые культурные образцы, приобретавшие все большую актуальность в условиях системного кризиса, постигшего советскую империю.

Сопоставить масштабы российского и белорусского рок-движения позволяет каталог советского рок-самиздата, сопоставление числа популярных на рубеже 80-х – 90-х рок-групп.[1]. (См. Приложение 1).

Во второй половине 1980 – начале 90 движение за национальное возрождение в Беларуси, обращение к неизвестным, забытым текстам, представляющим белорусскую культуру, происходило параллельно с усилением потока текстов из России, запрещенных прежде коммунистической цензурой. Именно солидные российские издания, от «Вопросов Философии» до «Литературной газеты», к моменту обретения Беларусью независимости, предлагали концептуальное осмысление периода советской истории, нарастающего кризиса советской системы. Центральные, российские издания, телевидение и радио выступали средствами трансляции идей советских диссидентов, деятелей советской и русской культуры, выступавших в оппозиции к советской партийной бюрократии.

Кроме того, и это существенный момент в проблеме российского влияния в Беларуси, тексты западных мыслителей, работы по философии и гуманитарным дисциплинам, до периода перестройки недоступные подавляющему большинству советских граждан, теперь вполне официально попадали на территорию БССР благодаря российским журналам и издательствам. (Белорусские философско-публицистические журналы «Фрагмэнты» и «ARCHE», выходящие на белорусском языке, стали издаваться в Беларуси значительно позже).

Публикации в российских журналах произведений русских авторов, прежде запрещенных в СССР (яркий пример – публикация произведений Александра Солженицына в журнале «Новый мир»), предоставление всесоюзного эфира советским рок-группам, телепередачи из Москвы, трансляция выступлений Михаила Горбачева и заседаний Верховного Совета СССР. Во второй половине 80-х они формировали настроения белорусского населения не в меньшей, если не более значительной степени, чем деятельность групп, выступавших за национальное возрождение. Если в других республиках местная коммунистическая элита могла выступать совместно с национально-демократическими группами, то в Беларуси она была большим противником национально-демократического движения, чем советский центр.

Россия выступила инициатором перемен, транслировала в Беларусь соответствующие тексты, ориентирующие аудиторию на ценности либерального общества. Это существенно облегчило нарождавшейся национально-демократической оппозиции мобилизацию населения против коммунистической бюрократии.

СОВЕТСКИЕ БЕЛОРУСЫ

Стоит особо отметить. Проблемы культурного развития независимой Беларуси, в контексте ее интеграции в европейское социокультурное пространство, во многом обусловлены не собственно ролью русского культурного влияния как такового, а именно советским культурным наследием. В их числе важное место занимает воспроизводство советских мифов и сохранение значительной частью населения советской идентичности, уравнивающей белорусов и русских, проживающих в Беларуси, как представителей «новой исторической общности» – советского народа.

Данные Министерства статистики и анализа Республики Беларусь за 1999 год свидетельствуют: миф об особо привилегированном положении русских в Беларуси, по крайней мере, Беларуси постсоветской, не выдерживает критики.

Соотношение белорусов и русских по общей численности – примерно 8 к 1.

См. Таблицу 1.[2]
Таблица 1. Национальный состав населения Республики Беларусь в 1959, 1970, 1979, 1989 и 1999 годах.

Соотношение белорусского и русского городского населения – примерно 5 к 1.

См. Таблицу 2.[3]
Таблица 2. Белорусское и русское городское население.

Городскую культурную среду в большей степени формируют именно белорусы. Доля белорусов среди городского населения с 1970 года выросла почти вдвое, тогда как доля русских в конце 1990-х приблизилась к численности русского городского населения в 1979.

В то же время, бурный рост городского населения за счет белорусов происходил не столько из-за высокой рождаемости, с 1970 по 1999 численность белорусов увеличилась всего на миллион двести тысяч с лишним, сколько за счет миграции сельского населения в город.

До периода индустриализации, начавшегося в 50-60-е годы 20 века, Беларусь была преимущественно аграрной республикой с высоким процентом сельского населения. Стремительная индустриализация под руководством коммунистической партии-государства сопровождалась не просто развитием системы образования, готовившей технические кадры, но и разрушением еще сохранившихся традиций, унификацией, русификацией процесса образования, формированием советской идентичности в ущерб национальной.

К 1989 году большая часть белорусского населения сконцентрировалась в городах, заново отстроенных после Второй мировой войны, утративших исторический облик, утративших прежнюю культуру. Это было новое население новых городов со старыми названиями. Городское население сконцентрировалось вокруг промышленных предприятий, работавших преимущественно на экспорт в другие республики СССР. Поэтому доминирующая в послевоенной Беларуси культура в значительной мере все еще остается маргинальной культурой, – не сельская, но еще и не городская. Это во многом культура многоэтажных «спальных районов», сформированная выходцами из деревни в первом-втором поколении, утратившими связи со старой культурной традицией, но не приобщившимися к новой, городской. Тем более что само культурное пространство белорусских городов в течение 20 века было необратимо трансформировано.

Резкое изменение демографического состава и численности городского населения Беларуси само по себе, возможно, не вызвало бы серьезных последствий для развития белорусской национальной культуры, если бы оно не сочеталось с целенаправленной советской политикой русификации и интенсивной послевоенной индустриализацией.

Интенсивное строительство в советской Беларуси «сборочного цеха» СССР, на пепелище старой городской традиции после Второй мировой войны, оказало на развитие белорусской культуры эффект, обратный интенсивному формированию урбанистической культуры, что обычно связывают с процессами индустриализации. Белорусско-советский вариант форсированной индустриализации, после социокультурных катастроф первой половины 20 века, скорее затормозил, нежели ускорил развитие современной городской культуры с присущим ей индивидуализмом и формализацией отношений, усилением роли юридических правил вместо патерналистских обычаев. Как охарактеризовал ситуацию белорусский публицист Алесь Чобат, – “Глабальная індустрыялізацыя (прыблізна з 1956-га да 1980-га году) прывяла да таго, што не горад паціху перамалоў і асіміляваў вёску, а вёска гэтак гвалтоўна і масава лінула ў горад, што навязала яму... той самы талакоўска-кланавы спосаб побыту і мыслення”.[4] Поскольку индустриализация проходила по инициативе метрополии, в отсутствие рынка и демократии, на базе социокультурных моделей разрушенной аграрной культуры развивались специфические белорусско-советские патерналистские практики.

Географически принадлежащая Европе, в культурном отношении Беларусь оказалась достаточно удалена от ее системы либеральных ценностей. В течение всего периода вхождения в Российскую империю, а затем в составе СССР, в Беларуси не развивались те самые, европейские, традиции социального партнерства и политического участия, на которых базируется политическая культура гражданского общества.

Получив независимость, Беларусь еще только приступала к усвоению новых социокультурных практик. А пока оказались востребованы практики, базирующиеся на доиндустриальных культурных образцах, но не соответствующие модели либерального общества. Снова обратимся к Алесю Чобату, достаточно емко выразившему проблему ценностного стандарта в постсоветской Беларуси. «Кідаецца ў вочы адсутнастць якога-кольвек грамадства, якіх-небудзь агульных рысаў, нацыянальных інтарэсаў. Хіба па-за штодзённым клопатам пра... уласны страўнік. Наш гурт – сямейства, сваяцтва і зямляцтва. Па-лацінску фамілія, па-арабску аль-махія, па-сіцылійску... мафія. Беларусь сёння гэта аграмадны клан кланаў, псіхалогія побыту мала адрозніваецца ад вяскова-сярэднявечнай... структура сваяцка-сямейнага клана незвычайна трывалая, бо трымаецца на сталым і перманентным змаганні з ворагам – каб суседні клан не адабраў “майго” кавалка”[5]

Эта ограниченность постсоветского белорусского дискурса патерналистскими практиками, с одной стороны, наследием советской средней и высшей школы и демократическим ликбезом, с другой, наложила свои ограничения на развитие собственно белорусского творческого потенциала, его востребованность внутри самой Беларуси.

После обретения независимости развитие белорусской культуры, белорусской, а не белорусско-советской, идентичности, серьезно осложняется благодаря целенаправленной политике правящей элиты Беларуси. Элиты, состоящей преимущественно из русифицированных в советский период представителей белорусского этноса, носителей специфических советских представлений.

Белорусы существенно перевешивают численность русского населения во всех социально активных возрастных группах. По данным сборника Министерства статистики и анализа[6] молодежи чуть больше среди белорусского населения. Но, число людей после 30 лет значительно перевешивает, а именно старшее поколение является основным носителем советской культуры, ее мифов и социальных установок. Это утверждение справедливо и в отношении русских, и в отношении белорусов. Именно старшее поколение жителей Беларуси – основные носители советской культуры, пассивно сопротивляющиеся и белорусификации, и модернизации.

Русское, или, корректнее выражаясь, российское культурное влияние в постсоветской Беларуси связано не с численностью русского меньшинства или его агрессивной русификаторской политикой. Не с какой либо целенаправленной, в духе советского периода, культурно-информационной политикой, проводимой Москвой после 1991 года. Оно обеспечивается, с одной стороны, культурными последствиями советской русификации белорусского населения, с другой – слабостью и неорганизованностью белорусской оппозиции, слабостью собственного культурного пространства Беларуси во взаимодействии с российским.

Национальное движение Беларуси рубежа 1980-90-х развивалось в той же социокультурной ситуации, было кровно связано с теми же социокультурными практиками, что и остальное население. Пребывая в ловушке старого дискурса, националистическая оппозиция белорусско-советской номенклатуре еще только должна была освоить соответствующий стиль мышления, культурный образец либеральной цивилизации.

Как отмечает тот же Алесь Чобат, сама по себе оппозиция коммунистической номенклатуре или президенту Лукашенко, тревога за будущее национальной культуры, еще не означает способность органично интегрироваться с этой культурой в европейское пространство. “Еўрапейская ж цывілізацыя... збудавана на прыярытэце чалавека над кланам, на шанаванні права меньшасці. Пад гэтае права трапляюць і прыватная ўласнасць, і дэмакратычныя свабоды, і абмежаванне ўлады і дзяржавы канстытуцыйным правам, і нават... нацыянальна-моўныя клопаты... Але нашай кланавай “свядомасці” гэта на сённяшні дзень – цёмны лес, мы так і перасыпаем з пустога ў парожняе “супольнасць”, “адказнасць”, “патрыятычны абавязак”, “грамаду”, “талаку”, “калектыў”, “народ” і г.д.“.[7] Поэтому, пишет Чобат: “Праблема знікнення нашай культуры не абмежавана праблемамі знікнення адной літатратурнай мовы. Бяда ў тым, што наш духоўны ўзровень так і затрымаўся недзе там, перад вайной 1914 году. Скажам, на літаратурную творчастць мы па-ранецшаму глядзім як на абавязак служэння – клану ці Айчыне, апазіцыі ці ўладзе, ці хоць бы сваёй “незалежнай” літаратарскай “вольнай суполцы”. Не захапляемся словам як такім, не шануем нават свайго подпісу і свайго слова – і нехта дасць веры, што шануем чужое?!”[8] Провозглашение приоритета коллектива, группы, массы над индивидом, под лозунгами советизации, или белорусификации, не приближают Беларусь к Европе.

ДОГОНЯЮЩИЙ МОДЕРН

Возникновение белорусскоязычных субкультурных гетто вместо нарастания национального движения во многом связано со специфической ситуацией в белорусской культуре рубежа 1980-90-х. С изначальным запаздыванием белорусских социокультурных проектов относительно востребовавших их возникновение социокультурных процессов.

Как заметил Алесь Чобат, в период краха СССР “ніхто ні меў ані думкі пра будучыню, у тым ліку і лагер радыкалаў начале з Пазняком”.[9]

События, вызвавшие, в итоге, провозглашение белорусской независимости в 1990 году, постоянно опережали их концептуальное осмысление белорусскими элитами. Как старой партийной номенклатурой, так и новой национально-демократической оппозицией. Последняя начала набирать силу во второй половине 1980-х и даже не ставила в качестве конечной цели создание независимого белорусского государства. Она изначально ориентировалась на малое, возможное в СССР: возрождение белорусского языка, истории, реставрацию культурного пространства Беларуси, насколько это возможно. Идея государственного суверенитета была выражена уже в период роста сепаратизма на всей территории СССР.

С принятием Декларации о государственном суверенитете Верховным советом в 1990 году, вдогонку за Россией и Украиной, с едва пробудившимся, консолидирующимся национальным движением, Беларусь вдруг сразу получила все атрибуты независимого государства. При этом, старая социокультурная модель – советская консервативная, имела все меньше ресурсов для воспроизводства на уровне официальной культуры в прежнем, имперско-коммунистическом варианте. А новая, соответствующая новому статусу Беларуси как полноценного национального государства, попросту еще не была выработана. Вместо комплексного осмысления места и перспектив новой Беларуси в новой ситуации, у национально-демократической оппозиции был набор лозунгов и идеологем.

Национальная идеология версталась «на бегу». Если старые элиты опирались на пока еще не окончательно обанкротившиеся в тепличных белорусско-советских условиях социокультурные образцы, то националисты предлагали не вполне ясный – им самим, а тем более, рядовому населению, модернистский проект белорусского возрождения.

Самая многочисленная и сильная на рубеже 1980-90-х, оппозиционная партийной номенклатуре, организация, – БНФ «Адраджэнне», выбирая межу демократией и национализмом, в итоге, выбрала национализм. То есть, на этапе формирования новой белорусской идентичности, вне СССР, приоритет был отдан авторитарным, модернистским идеологемам. От большинства белорусского населения требовалось отринуть советское прошлое, связанные с ним привычки и практики, резкая смена настроений в отношении России (еще вчера – Советского Брата Номер Один), резкий перехода на белорусский язык. Мотивация подобных усилий со стороны граждан теперь уже суверенной Республики Беларусь не принималась в расчет. В то время, как ситуация в Беларуси сложилась достаточно парадоксальная и не особо благоприятная для развития национального движения по прибалтийскому, или же украинскому, сценарию.

“Напярэдадні распаду СССР становішча на Белаурсі выглядала наступным чынам: у межах БССР згнаходзіліся амаль усе этнічныя землі, нядрэнна выглядалі ўсеагульная асвета і доступ да вышэйшай адукацыі, інжынерна-тэхнічная эліта знаходзілася на адносна прыстойным ўзроўні, значна вырас прамысловы і навуковы патэнцыял рэспублікі, да таго ж, БССР ад 1945 году была нават членам-заснавальнікам ААН і суб’ектам міжнароднага права; з другога боку – практычна была зліквідавана нацыянальная асвета, не існавала больш нацыянальнай эліты (за выключэннем маргінальнай купкі мастакоў і літаратараў), малалікая апазіцыя (на кухне шёпотом) нават не марыла пра ўпадак СССР і ўвогуле не разважала над праблемай незалежнасці Беларусі”.[10] Ситуация на тот период, действительно, сложилась парадоксальная: чем более Беларусь была подготовлена к независимости экономически и политически, тем менее готова в плане национальной и общей культуры.[11]

Проект националистической оппозиции «Национальное возрождение» вполне можно квалифицировать как модернистский. Социокультурная реальность в контексте националистической риторики начала 1990-х предстает как пластичная, податливая, подвластная преобразующей воле новых, националистически настроенных элит. Выборы 1994 года показали, что это не так. Население в массе не поддержало националистов. Сама же оппозиция была слишком слаба, не готова к, насильственному пути, жесткому навязыванию своей модели старой элите и пассивному, растерянному населению.

Помимо «догоняющего» характера белорусского националистического движения рубежа 1980-х – 90-х, подхватившего эстафету у прерванного национального движения начала 20 века, существенные осложнения для овладения националистических лозунгов массами сыграла ситуация, в которой происходило это «догоняющее» становление националистического модернистского проекта. Концептуально не освоенная, тем не менее, в Беларуси конца 20 века уже имела место культурная ситуация постмодерна.

Продолжая, восстанавливая, ориентируясь на образцы националистического проекта, заложенные в начале 20 века, но так и не реализовавшиеся вследствие колоссальных социокультурных катастроф, националистический модернистский проект рубежа 1980-90-х должен был реализоваться уже в принципиально иной культурной ситуации. Модернистские и постмодернистские практики в белорусском социокультурном пространстве вступили в сложное взаимодействие. Беларусь оказалась в ситуации социокультурного отставания, когда Европа, или та же Россия, уже поставляли ей готовые образцы – продукты социокультурных процессов, от которых Беларусь на протяжении 20 века была отлучена.

Если произведения литературы и искусства, философские течения, прочие достижения западной культуры, на родине возникали и усваивались постепенно, сменяя друг друга во времени, то Беларусь получила доступ к ним, (прежде всего благодаря трансляции из России) сразу, в короткий промежуток времени.

Быстро наступившая свобода выбора текстов и культурных образцов, при отсутствии серьезного языкового барьера, позволяла относительно образованной и требовательной к качеству культурного продукта аудитории пребывать как вне советского консервативного дискурса, так и игнорировать националистический дискурс, предпочитая демократию национализму, образцы мирового культурного наследия, – тем, что могло предложить националистическое движение.

Культурные запросы русскоговорящей части белорусского населения, потенциально способной сформировать часть новой белорусской интеллектуальной элиты, не вписывались в заданный националистический контекст. Белорусский националистический дискурс наследовал скорее советскому консервативному, нежели либеральному постмодернистскому.

Основная же масса простых советских белорусов, живущая советскими представлениями, помимо своей воли и чаяний оказавшаяся в независимом белорусском государстве, не восприняла националистический миф, поскольку все еще обитала в своем, куда более близком и привычном, советском мифе.

ДОНОР И РЕЦИПИЕНТ

В конце 80-х процесс советизации-русификации белорусского населения зашел уже достаточно далеко, что выразилось в первую очередь, в сокращении числа говорящих на белорусском языке. Значительная часть населения в повседневном обиходе пользовалась русским языком или сложившимся в советский период своеобразным советским пиджин-рашн, смеси белорусского с русским.

На момент обретения независимости культурное пространство Беларуси было серьезно трансформировано. Причем, в этой трансформации серьезную роль играла как колонизаторская культурная политика периода Российской империи, а затем Советского Союза, так и мировые войны, индустриализация и усиление миграции населения в пределах Советского Союза.

Проблема адекватного описания российско-белорусских культурных связей, как в период до 1990 года, так и после, в значительной степени обусловлена идеологическими факторами. Отвлекаясь от идеологической конъюнктуры, культурное взаимодействие России и Беларуси корректнее рассматривать в контексте модели культурного диалога, предложенной, в частности, в трудах Юрия Лотмана.

При анализе историко-культурной динамики Юрий Лотман делает акцент на двух принципиально важных для «типологического исследования культуры», принципах. Первое: «Строго имманентное, ограниченное исключительно национальными рамками истолкование той или иной культуры возможно лишь при рассмотрении исторически кратких отрезков ее развития». Второе: «противопоставление внутренних механизмов развития и внешних «влияний» возможно лишь как умозрительное отвлечение. В реальном историческом процессе оба эти явления взаимосвязаны и представляют собой разные проявления единого динамического процесса».[12]

Процесс культурного развития – это процесс, основанный на обмене текстами, у Юрия Лотмана он получает определение «культурного диалога». При этом культурный диалог протекает дискретно, в нем выделяются доминирующая, предающая сторона, т.е. культура, выступающая по отношению к другой преимущественно как поставщик текстов и программ их порождения, и принимающая сторона, реципиент, адресат, преимущественно воспринимающая и усваивающая тексты.

Хотя на определенных исторических этапах возможно насильственное, даже под угрозой истребления, навязывание базисных текстов одной культуры другим, конфликтное сосуществование различных культурных систем – процесс гораздо более сложный, нежели просто вытеснение и замена одних культурных образцов и текстов другими.

Контактирующие, даже в процессе вооруженного противостояния, социокультурные системы сосуществуют в режиме перманентного диалога. При этом само понятие «культурный диалог» Юрий Лотман использует, за неимением более точного термина. «В отличие от обычного представления о диалоге, в данном случае «ответ» может быть адресован совсем другой культуре, чем та, которая была его активным возбудителем».[13] Сами культурные системы постоянно пребывают в динамике, хотя интенсивность изменений в различных ситуациях может существенно варьироваться.

Сама культура, взятая как некая отделенная от остальных культурных систем целостность, будь то русская, или белорусская, внутренне неоднородна. Она может далее исследоваться, подвергаясь многократному умозрительному делению на более мелкие, мыслимые в качестве самостоятельных, культурные образования. Между всеми ними происходит обмен текстами, протекающий с различной интенсивностью.

Сами русская и белорусская культуры также могут рассматриваться как специфические подсистемы более масштабной культурной системы – в составе некого этнокультурного региона, или же, как включенные в культурное пространство мировой цивилизации. При этом доминирующее положение того или иного культурного образования на данном исследуемом уровне культурной суперсистемы (термин Юрия Лотмана «семиосфера») не постоянно. Культурный диалог характеризуется переменной активностью передающей и принимающей сторон.[14] «Отношение диалогического партнерства принципиально асимметрично».[15]

В начале диалога доминирует одна сторона, приписывающая себе центральное положение в культурной ойкумене, навязывая принимающей роль культурной периферии. Эта модель усваивается носителями культуры периферии, способствует развитию их самооценки именно в качестве обитателей культурной периферии.

По мере усвоения текстов и образцов, транслируемых центром, выработки на их базе своих собственных образцов и текстов, развивающаяся новая культура периферии начинает утверждать свою древность, претендовать не на периферийное, а на центральное положение в культурном мире. Периферия сама становится центром, переходит с преимущественно приема на передачу текстов в инокультурное пространство.

В момент такого поворота принимающая сторона становится уже передающей. Причем, такой ответный выброс текстов в культуру, прежде занимавшую положение передающего центра, сопровождается ростом самосознания представителей культуры, занимавшей положение реципиента, периферии. А также ростом враждебности к доминировавшему прежде участнику диалога. В определенных исторических ситуациях возможны политические, и даже военные притязания в адрес бывшего центра.[16] Следует при этом отметить, что усвоение текстов иной культуры не является механическим переносом. Культура-реципиент адаптирует инокультурные достижения в процессе синтеза, выработки нового культурного образца на базе уже существовавших собственных текстов и заимствованных, привнесенных извне.

Как пишет Юрий Лотман, «Типологические параллели убеждают, что интенсивное усвоение чужих текстов дает на следующем витке мощный выброс собственных в окружающее культурное пространство. Так, русский 18 век стал неизбежной основой следующего этапа – эпохи русского романтизма 19 века, положившего начало потоку культурного воздействия на Запад».[17] Если в 18 веке Россия усваивала светскую литературную традицию Запада, то в 19 веке великая русская литература становится культурным явление мирового масштаба, в свою очередь, влияя уже на традицию Запада.

Существенный момент в прояснении современной ситуации российско-белорусского культурного диалога, как частного случая универсальной ситуации – последовательность процессов: 1.Усвоение и накопление инокультурных инноваций – 2. Синтез автохтонных и заимствованных текстов – 3. Ответный поток текстов в адрес культуры-донора, рост самосознания представителей культуры-реципента.

Итак, накопление собственного массива текстов, перехват инициативы в производстве культурных образцов у культуры, занимающей доминирующее положение в диалоге, выступает фазой культурной динамики, предшествующей и подготавливающей рост самосознания представителей периферии. Отделение, обособление от прежнего центра предполагает реализацию всех выделенных Лотманом стадий культурного диалога. Накопление собственных текстов-образцов подготавливает рост самосознания.

Выделяя для рассмотрения, в контексте лотмановской типологической модели, русскую и белорусскую культуры в период провозглашения независимости Беларуси, мы наблюдаем как раз обратную ситуацию. Развитие национально-демократического и связанного с ним культурно-просветительского движения в Беларуси второй половины 1980 – начала 90-х вполне допустимо расценивать как подготовку третьей фазу культурного диалога с российским центром. Но обретение независимости, политическая кульминация третьей фазы культурного диалога, в культурном отношении практически не было обеспечено. Параллельно с формированием собственных культурных образцов Беларусь испытала мощный взброс текстов из России. Во многом, именно российское культурное влияние этого периода и способствовало росту белорусского самосознания, ослабило советскую идентичность.

Ситуация развивалась слишком стремительно для белорусского национально-культурного возрождения. Национально-демократические и националистически настроенные элиты оказались перед лицом новой политической, новой культурной ситуации. На тот момент они не могли справиться с ней столь же успешно, как элиты Украины или Прибалтики. Обладая в начале 90-х значительной поддержкой рядового населения в вопросах ликвидации привилегий советской партийной бюрократии, самая многочисленная и влиятельная на тот период, противостоящая старой элите организация – народны фронт «Адраджэнне» имела куда меньше сторонников в вопросах белорусификации и отделения от России. Хотя именно Россия и оказалась главным инициатором такого отделения.

КУЛЬТУРА СЭКОНД-СЭКОНД ХЭНД

Став независимым государством, Беларусь, тем не менее, не могла обеспечить свои культурные запросы преимущественно за счет собственных интеллектуальных ресурсов. Она все еще усваивала поток новых текстов, поступавших из России. При этом выйти в третью фазу культурного диалога с Россией только за счет усилий белорусскоговорящих элит Беларусь не могла. А русскоговорящие интеллектуальные элиты, разделяющие идеи независимости, оставались невостребованными как “несвядомыя”, пребывающие вне националистического модернистского дискурса.

Провал модернистского националистического проекта, отсутствие консолидации русско- и белорусскоговорящих противников белорусско-советской культурной модели, и, как итог, временный возврат к подновленным образцам советско-белорусской культуры, поощряемый правящими после 1994 года элитами, способствовали консервации Беларуси в положении культурного реципиента России.

Российские электронные и печатные СМИ и ныне снабжают белорусов новостями, транслируют произведения мирового кинематографа, российские издательства поставляют в Беларусь произведения современной мировой литературы в русском переводе. Но, сами тексты, транслируемые в Беларусь с территории России – это переводы на русский язык текстов, созданных в иных этнокультурных регионах. 

Роль России в качестве производителя аутентичных текстов, транслируемых в культурное пространство Беларуси вовсе не столь велика, как ее роль в качестве ретранслятора текстов, уже созданных в иных регионах и поступающих в Россию. Благодаря российскому телевидению, кино и видеорынку, в значительной мере пиратскому, Беларусь получает доступ к новинкам Голливуда, потребляет бразильские мыльные оперы, следит за спортивными соревнованиями и событиями у себя дома. Также, через Россию, в русском переводе, в Беларусь поступают литературные и философские произведения, созданные за пределами России и Беларуси.

Воспринимая эти тексты, Россия как культурная система сама выступает в роли принимающей стороны, реципиента. Не находись Беларусь, благодаря утвердившемуся в ней политическому режиму, в состоянии самоизоляции, роль России в качестве культуры-ретранслятора, посредника в потреблении Беларусью текстов, производимых в Японии, Германии или США, была бы гораздо скромнее.

Россия, в первую очередь, благодаря своим электронным СМИ, поставляет в белорусское культурное пространство уже усвоенные извне образцы американской, европейской, любой другой современной культуры. Но роль собственно российского элемента в этом потоке текстов из Росси зачастую не так уж велика. В контексте процессов формирования глобального информационного пространства, взаимопроникновения культур, вообще весьма проблематично пытаться провести четкую демаркацию между своим и чужим культурным пространством. Поэтому, следует постоянно иметь в виду во многом условный характер понятий «национальная русская» или «национальная белорусская культура», учитывать ограниченный контекст применения подобных понятий, на что указывал в свое время Юрий Лотман.

Сейчас в информационном пространстве Беларуси доминирует Россия. Белорусификация, начатая с провозглашением независимости Республики Беларусь, существенно замедлилась в середине 90-х 20 века. Усиление роли белорусского языка, в значительной степени, осложнялось и осложняется из-за необеспеченности белорусского культурного ренессанса определенным потенциалом текстов на белорусском языке.

Белорусские интеллектуальные элиты разъединены языковым барьером. Но проблема коммуникации белорусских элит – не только, и, возможно, не столько проблема повседневного употребления белорусского или русского языка представителями различных субкультур Беларуси.

В культурном пространстве Беларуси существуют различные комплексы текстов, выступающих консолидирующим началом для той или иной, белорусскоязычной или русскоязычной субкультуры. Представители интеллектуальных элит Беларуси, предпочитающие разговаривать на белорусском, или же на русском языке, имеют в своем распоряжении различные комплексы текстов.

Кроме произведений белоруской литературы 19 века и литературных памятников периода Великого княжества Литовского, не меньшую, если не значительно более высокую актуальность в современной культуре Беларуси представляют тексты, связанные с современной, массовой и элитарной, культурой. К ним относятся не только письменные тексты, создаваемые в Беларуси в данный период на основе уже имеющегося корпуса произведений белорусской литературы. Но, также, и кинофильмы, музыкальные и литературные произведения, созданные вне пределов Беларуси или же в Беларуси на основе привнесенных, инокультурных текстов.

Беларусь поглощена культурно-информационным пространством современной России, но собственно российского в этом влиянии в содержательном плане не так много. В первую очередь и преимущественно обращает на себя внимание русский язык. Но белорусы все чаще имеют дело с продуктами и образцами, в первую очередь, западной, т.е. американской и европейской, реже – восточной массовой культуры, поступающими в Беларусь в русском переводе. (Что относится к собственно российской продукции, так это программы новостей, российская музыкальная поп-культура и российские телесериалы. Но, будучи ориентированной на подражание образцам либеральной цивилизации, хотя, подчас, и в карикатурном виде, такого рода культурная продукция из России все равно ориентирует белорусского потребителя на отказ от белорусско-советского стандарта.)

Представитель белорусскоязычной субкультуры, желая посмотреть новый голливудский блокбастер или прочитать модный иностранный роман, оказывается перед выбором. Или потреблять данный культурный продукт в его русском переводе, или вовсе отказаться от небелорусскоязычного текста. Проблема коммуникации между белорусскоязычными и русскоязычными субкультурами Беларуси – не только, и, пожалуй, не столько заключена в пресловутом языковом барьере. Она в значительной степени определяется различием культурных контекстов, в которых существуют представители данных субкультур. Русскоязычные представители белорусской интеллектуальной элиты могут не только производить собственные переводы с иностранных языков на русский, но и свободно использовать тексты, созданные за пределами Беларуси и России, но уже переведенные в России и поставляемые в Беларусь.

Белорусскоязычные же субкультуры испытывают потребность в непосредственном переводе инокультурных текстов, сразу, с аутентичного языка оригинала на белорусский. Иначе, при использовании российских переводов с западных образцов, возникает специфический феномен культурного секонд хэнда. Когда, например, белорусская рок-сцена и эстрада формируется под влиянием российской, перерабатывающей позаимствованные западные образцы, а при озвучивании фильма перевод на белорусский язык делается с русского, а не с языка оригинала.

Серьезным шагом на пути национального возрождения, усиления собственного культурного пространства и культурной интеграции в Европу, в нынешних условиях, может стать не стремительный переход всего общества на белорусскоязычный стандарт, но, в первую очередь, создание равных условий для обеих языковых групп в удовлетворении культурных потребностей. То есть, сокращение дистанции в культурном взаимодействии Беларуси с остальным миром, кроме России. Пока же коммуникация с мировой, в первую очередь, массовой культурой, в Беларуси во многом определяется Россией. Ее издательствами, киновидеорынком, легальным и подпольным, средствами массовой информации.

В значительной степени, проблема коммуникации русско- и белорусскоязычной субкультур, объединяющих людей, занятых интеллектуальной деятельностью, – не в собственно употреблении языка. А в том, что, возможно, просто недостаточно общих текстов, представленных в обеих субкультурах на их языках. Зачастую, проблема что говорят и о чем, подменялась и подменяется вопросом, на каком языке это сказано.

Проблема сохранения или даже усиления культурного влияния России в Беларуси обусловлена главным образом слабостью культурного пространства самой Беларуси, востребующему российские культурные образцы из-за нехватки или невостребованности собственных.

Факторами, стимулирующими российское влияние в Беларуси, помимо советского идеологического наследия, выступают неконсолидированость, недооформленность местных интеллектуальных элит, их противопоставление по языковому признаку, низкий исходный уровень развития национального самосознания, торможение рыночных реформ и неблагоприятная для развития белорусской культуры политическая обстановка.

Все эти факторы сложно взаимосвязаны и образуют комплекс противоречивых тенденций внутри белорусского культурного пространства. В то же время Россия, уже обладавшая лидирующим положением культурно центра, развиваясь в соответствии с моделью либерального общества, на основании рыночной экономики, гораздо интенсивнее производит и внедряет новые культурные образцы. В отсутствие серьезного языкового барьера, и в условиях самоизоляции, без соответствующего политического, правового, экономического обеспечения своих внутренних культурных инноваций, Беларусь не может не оставаться культурной периферией новой России.

СТАРЫЙ ОФИЦИОЗ

За время после 1994 года культурная политика белорусских властей была направлена на воспроизводство советских культурных образцов. Экономическая политика, направленная на сохранение государственной собственности, как основы власти нынешних элит, и соответствующая традиция «управления культурой», унаследованная с советских времен, дополняют друг друга.

Белорусское руководство своими руками обеспечивает российское лидерство в производстве и внедрении новых культурных образцов. Благодаря неповоротливой государственной машине «руководства искусством», из-за блокады рыночных реформ в экономике, отсутствия правовых гарантий бизнеса, в области массовой культуры Беларусь однозначно проигрывает России. Внутренняя культурная политика и экономическая ситуация – взаимодополняющие и взаимообусловленные факторы отставания Беларуси. 

Местный шоу-бизнес, преимущественно ассоциирующийся с популярной музыкой, пребывает в достаточно тяжелом состоянии, как и бизнес в целом. Что касается роли Беларуси в сфере поп-культуры в белорусско-российском культурном пространстве, то она, в первую очередь на официальном уровне, в основном специализируется на воспроизводстве образцов советской эпохи или подражании им.

На территории Беларуси периодически проводятся различные фестивали популярной музыки в рамках СНГ. В качестве прототипов подобных мероприятий выступают музыкальные фестивали периода СССР и Варшавского договора. Эти фестивали, рассчитанные на гостей из СНГ, неотъемлемая составляющая официальной культурной жизни в Беларуси. Музыкальные фестивали «Минская весна», «Белорусская музыкальная осень», «Золотой шлягер»; кинофестиваль «Лiстапад»; театральный фестиваль «Белая вежа» в Бресте.

Особо показателен фестиваль «Славянский Базар», проходящий в Витебске под личным патронажем белорусского президента. «Славянский базар» адресован, в первую очередь аудитории, ностальгирующей по советским временам с их мифом о братском единстве народов в составе Советского Союза. Недавно, в сравнении со «Славянским базаром», появился фестиваль на «Перекрестках Европы». Учитывая уровень и масштаб проведения, ему скорее подошло бы название «На перекрестках СНГ». Отсутствие цивилизованного рынка и политико-идеологический контроль государства тормозят развитие новых форм поп-культуры в Беларуси.

Белорусское телевидение и издательское дело, как и в советский период, остаются преимущественно в ведении государства, соответствующих бюрократических структур, в чьи функции также входит и идеологический, и т.н. нравственный контроль. Рыночные отношения в сфере масс-медиа развиваются крайне медленно и тяжело, как представляющие непосредственную опасность для монополии властей на СМИ.

Издательский бизнес в Беларуси так и не получил достаточного развития из-за блокады экономических реформ и неблагоприятной политической конъюнктуры. В итоге, учитывая далеко зашедшую русификацию, в Беларуси возникла благоприятная ниша для реализации российской книжной продукции. Государственный комитет по печати Беларуси, игнорируя нерентабельность государственной системы производства и распределения печатной продукции, сопротивлялся разрушению государственной книжной торговли. Блокируя развитие собственного издательского бизнеса, белорусские власти облегчили условия для российского.

В обмене печатной продукцией России и Беларуси прослеживается явная асимметрия. [18]

Во второй половине 1990-х на белорусском книжном рынке уверенно лидировали российские издательства. Подавляющая доля широкого книжного ассортимента поступала из России, главным образом – массовая литература.[19] 

Как и в начале горбачевской перестройки, и в период провозглашения независимости, Россия по-прежнему снабжает Беларусь новыми изданиями по философии и гуманитарным дисциплинам. Именно российские издания составляют корпус текстов, включенных в программы высших учебных заведений по философии и гуманитарным наукам.

См. таблицу 3.[20]
Таблица 3. Выпуск книг и брошюр, журналов и газет в Беларуси.